МЕДБРАТ СЕСТРЫ ЖИЗНИ



 

Жить хочешь? — спросил Куфту доктор Сорокин с упором на первое слово, намереваясь точно определить, не желает ли пациент чего-то другого.
— Да, — согласился псих.
— А зачем?
Куфта задумался. — Я боюсь.
Неубедительно, конечно. Не аргумент. Разряд, Куфта д
ернулся, обмочилсяи затих.

 

Олег Краснов «Сестра»

 

Изданная в Za-Za Verlag (Дюссельдорф) в прекрасном оформлении, первая книга Краснова оказалась действительно — книгой. И даже название ее — «Репетитор» — по имени не лучшего в сборнике рассказа — придает ей неожиданную цельность. Хотя два-три рассказа без малейших сожалений автору стоило бы кинуть за борт (например: «Скучная история», «Пионер»). Более того, только короткой повести «Сестра» и рассказа «Шелковица» — было бы достаточно, чтобы быть книгой. Хорошего писателя.

Проза О.Краснова — это виды на жизнь русской интеллигенции в постсоветской Молдавии. Его взгляд точен, потому что направлен внутрь себя. Там, где он пытается выйти из себя, — пространство с ограниченной ответственностью: мелкий бизнес, сауна, тюрьма, психушка. Только когда их стены остаются за спиной героя, самозаводящаяся батарейка советского времени умирает, и начинается время свободы без. Без сестры, из-за которой герой повести идет санитаром в психиатрическую больницу в самое тяжелое отделение, — чтобы быть ближе к ней. Но сестра лежит в женском отделении, а герой работает — в мужском. И он может не успеть к ее отлету с балкона клиники. Отлету — куда? Куда? Поиски направления и есть, пожалуй, главное содержание этих скупых и живых рассказов. Как в любой честной книге, в ней, нет, конечно, никакого ответа. Но — пусть рваный, но неумолкающий тон сердца за этими буквами — намагничивает заново стрелку внутреннего компаса, и она вот-вот укажет в будущее.

Лирический герой Краснова чаще всего — «почти» святой мученик Сан-Себастьян: он бессознательно ищет как бы принести себя в жертву. Но, однако, после первой же вонзившейся в него стрелы, слегка истекая кровью, буквально в последний момент — как бы на последнем эшелоне, неожиданно (для Сан-Себастьянов) отстреливаясь, сваливает с, казалось бы, вожделенного им до этого распятия. Или, если пройти мимо культурной помойки, на которой теперь покоится психоанализ (поскольку то, что во времена Фрейда было бессознательным, в наше время стало осознанной маркетинговой практикой), то лирический герой — довольно редкий тип в новейшей русской литературе: он рыцарь. Да. Но с оттенком не то чтобы мазохистским, но безотчетно ищущим наказания — хотя бы в форме самопожертвования. Медбрат в «Сестре», учитель в «Репетиторе», философствующий математик в «Бабочке», — как-то так жертвуют собой, пытаясь быть добрыми и защищать слабых, что после первой схватки с врагами его мировоззрение несколько меняется. Нет, герой — не трус. Просто характер врага таков: ведь его имя — Рок, Фатум. Непреодолимая сила обстоятельств.

Хтоническая бездна, зияющая то там то сям в «Сестре», а точнее — окружающая зыбкий островок мнимого здравого смысла со всех сторон, эта бездна — особенно на периферии психлечебницы — в цеху, куда герой водит душевнобольных на трудотерапию (одна из сильнейших во всей книге сцен) — дана не просто как реальный прижизненный ад, — всё буквально дышит тем, что несравненно безнадежней преисподней религиозной: там дышит и клубится Хаос — доправославный, доантичный, доегипетской тьмы, тот Хаос и бездна слева, от которого и отгораживают своими самотканными расписными кулисами человека все религии — (театр при психиатрической клинике называется «Синяя птица») — иначе человек не мог бы выжить. Бездна, лишенная малейшего признака смысла, благонамеренности и предсказуемости для человека. Безмерная, безжалостная и непостижимая сила, чьи намерения и логика абсолютно непроницаемы для героев.

Эта бездна, ощутимо приоткрывшаяся для всей некогда великой страны в 90-е, слом всех мерок и систем ценностей поглотили сестру главного героя и едва не поглотила душу целой страны. Орфей спустился в Аид, но его Эвридика в каком-то смысле покончила собой, не дождавшись, когда же он прорвется к ней — не сквозь церберов, — и не только сквозь кафкианский бюрократический абсурд лечебного заведения, — а через иррациональное нежелание жить.

Однако — не смотря на явный автобиографический бэкграунд повести, образ сестры Иры не укладывается только в сестру единокровную. Притом, не укладывается на уровне сюжета: если бы Олег хотел увидеться с сестрой, то прямее всего было бы просто прийти к ней с передачкой в отделение. Но вместо этого герой идет работать санитаром в мужское отделение (поскольку мужчин-санитаров в женские отделения больницы не берут, хотя женщин-санитарок в мужские — берут). Почему?
Он ищет ответ на вопрос — что же произошло с сестрой, и как это вообще происходит с людьми — общаясь с врачами, узнавая истории других больных, среди которых есть и убийцы, и дети. Особенно дети: «На прогулку выводят детское отделение. Совсем маленькие детки. Глазки смотрят в разные стороны. За ручки держатся. Я не могу это видеть, хочется выть. Лучше буду брить овощи каждый день. Я хочу домой. Я затылком чувствую свет, когда выхожу за ворота, и ледвпозвоночнике, когдапереступаюграницутени».
Не безумен ли и брат? Медбрат? Не безумен. Но в какой-то момент понимает, что нет никаких причин, по которым он не смог бы точно так же сойти с ума, и даже не заметить этого. Но самым ужасающим открытием для него становится то, что в психбольнице никого не вылечивают. Врачи так же безумны, как и больные.

Итак, герой не то, чтобы клинически безумен, — он просто интеллигент. Рыцарь.

Его самопожертвование, как любое самопожертвование, — иррационально. Но в повести «Сестра» оно имеет особый оттенок — поскольку он отвергает прямой путь помощи своей сестре — свидание с ней. Вместо этого он идет работать медбратом. Чтобы что? Получить письмо от нее? Граф — главврач больницы — обещает ему это письмо, если он уйдет из больницы. Граф же и объясняет Олегу, что здесь никого не вылечивают. А может сестра не хочет этого свидания?
Почему он идет такими окольными путями? «Мне сказали, что эта дорога ведет к океану смерти. Я свернул. И с тех пор все тянутся предо мной глухие окольные тропы»
Отчего же он трусит? В чем его вина перед сестрой? И вина ли это? Ведь не об инцесте же идет речь, нет ведь?
В любом случае именно такой сюжет вкупе с некоторыми фигурами умолчания — и переводит повесть из разряда обычных воспоминаний, чистого нон-фикшна — в произведение искусства. Потому что это позволяет видеть в образе образ сестры Иры все, что мы можем проецировать на загадочный женский образ — это может быть и душа самого героя, и родина, и страна, и несбывшаяся мечта, и темная сторона мироздания, и смерть, и сама жизнь. Жизнь и ее несчастная сестра. Которой он приходится мед-братом из чужого — мужского — отделения психбольницы.
Отчуждение — едва ли не главная тема всей книги. В 90-е все стали чужими друг-другу — русские молдаванам, верующие — атеистам, мир без «ты» и «мы». Есть печальная статистика — в 90-е количество психических расстройств в бывшем СССР возросло на 70%. И появились совершенно новые, дотоле неизвестные нарушения психики. То бишь — душевные болезни. А так же в разы возрос уровень самоубийств.

Именно глухие окольные сюжетные тропы делают повесть художественным произведением, а не рассыпанные по всему тексту аллюзии на Книгу Мертвых (Египетскую, и почему не так уж важно, что это именно египетская книга мертвых, а не тибетская — см. чуть ниже) — и другие вкрапления философии и смежных искусств — от живописи и архитектуры до театра душевнобольных — как уже сказано — «Синяя птица». Потому что все аллюзии и разномастные культурные проекции, размышление героя — воспринимаются в контексте шуршащего отовсюду неподдельного хаоса всего лишь как то, чем они и были для Олега — умственной жвачкой, состоящей из в умеренной степени переваренного сознанием культурвинегрета среднестатистического продвинутого молодого интеллигента средины 80-х — начала 90-х.
Все назначение любой культуры — как очки, но не от солнца, а наоборот — от тьмы. Потому что видя постоянно бездну, которая всегда слева от нас — невозможно жить. Этот вид на пустоту ведь совсем не помогает нам строить и жить.
Но вот в психбольнице культурный багаж героя сталкивается с не умозрительным, а неподдельным и живым Хаосом, и его сердце и ум раздирает и сжигает конкретная высоковольтная — живая — боль, любовь и безнадежность — он не знает, как помочь любимой сестре.
И в этом поле высочайшего напряжения культурный багаж как бы пытается преобразиться в личную силу духа конкретного брата-медбрата.

Сестру не окольная — а прямая дорога и привела к смерти при жизни. Но — а в чем разница? Рано или поздно все там будем.
Герой чует, что разница есть. Почувствовать по-настоящему это можно, пожалуй, только в писхбольнице или тюрьме. Все очень просто и страшно: есть вещи, которые намного хуже смерти. Возможно, именно это и поняла Сестра пред своей вполне самоубийственной прогулкой по перилам балкона. И поняла — что не боится. Но даже запоздалое бесстрашие ей не помогло.
Потому что бояться жизни ( а скорее всего, она заболела от этого страха) и бояться смерти — совсем разные вещи.
Что же может быть страшнее смерти? Бескрайнее количество вещей могут быть страшнее смерти, но назовем лишь одну: потерять свою душу. А разве душу можно потерять? Но если мы задаем такой вопрос, то вначале тогда нужно задать вот такой: а душа есть? Наверное, есть, если нам страшно ее потерять. Но если она есть, то должен быть и Бог. Но Бог — ведь тот, кто спасает людей, разве нет? Он же должен быть добрым, нет? Нет, — в психушке такого Бога нет — спасающего. И доброго. Добрый Бог никогда бы не допустил таких страданий невинных детей. Значит, Он не всемогущ? Или мы оставлены им? А может все дело в том, что мы не настолько важны для него, как Он для нас? Может мы для него — мелкая досадная перхоть среди миллиардов других перхотей?

Герой очень мучительно и честно, хотя и не без странной иронии, более походящей на остатки инстинкта самосохранения, ищет ответы на эти великие и проклятые вопросы: он и рад бы, кажется, поверить хоть в какую-то высшую силу, но видит вокруг только действо демонов и фигуры низшего пилотажа. И поэтому не важно — аллюзии ли это на Египетскую Книгу Мертвых или Тибетскую. И в Египетской и в Тибетской — действуют демоны. Там нет никаких высших сил, кроме хищников. Высшие силы — только любовь и мудрость. Их нет в этих древних книгах, так же как и в Ветхом завете.

Да и практическое христианство, с которым Олег сталкивается среди своих коллег — санитаров больницы (преимущественно молдаван из окрестных сел) отнюдь не отмечено светлой печатью доброты.

«Какая разница есть ли Бог, нет ли его, если жить все равно нужно так, как если бы он был.»
А если мы заменим здесь слово «Бог» на «Любовь» или «Доброта»?
Очень трудно совершать подвиги в мире, где не стало народа, Родины, доброты. А где этого не стало и когда? Этого не стало в 90-е: ни рыночные отношения, ни либеральная доктрина, ни демократия и ее малорекламируемая суть — «мир без ближних» — никак не совместимы ни с родиной, ни с народом, ни с добротой. А для кого-то — несовместимы и с жизнью.
Время героев прошло? Ну да — в отличие от практически античного в этом смысле СССР, в индивидуалистическом обществе сама идея о том, чтобы пожертвовать собой ради родины или во имя народа, во имя любимой — даже не абсурдна, — она просто за пределами. Античная эпоха закончилась у нас на глазах. Задумайтесь: закончилась эпоха, которая определила все лицо нашей с вами цивилизации.

Но Олегу (и герою, и автору) — на мой взгляд — удается — почти успешно сопротивляясь своему собственному интеллекту — совершить подвиг сродни античному. И именно потому что он (и герой, и автор) — принял вызов Рока, Фатума, и лицом к лицу столкнулся и сразился с Хаосом. Древнегреческие герои сражались с чудовищами и богами, герои Отечественной войны — с фашистами. В наше же время — главное сражение — на бескрайних полях Сознания.
Смысл, с которым Олег вернулся из этой войны, который может по внешнему сюжету казаться поражением, на самом деле — победа. Потому что он выбрал свет и жизнь. Жизнь, в которой жизнь — не сестра.
А кто?

Олег Панфил


На страницу Олега Краснова>>