«Заповедная зона». Некоторые мысли по поводу прозы Татьяны Шереметевой



 

«Если бы меня спросили, что такое жизнь, я бы ответила,

что это, прежде всего, боль».

Т. Шереметева «Эти летние дожди»

 

Татьяна Шереметева о себе написала: «Мне больше всего интересно писать о женщинах и для женщин. По-моему наш женский мир – это, вообще, отдельная вселенная. Заповедная зона». И действительно, погружаясь в прозу этого писателя, сталкиваешься с неимоверным количеством женских, как правило, изломанных и несчастных судеб. Этот непостижимый «женский мир» предстает как огромный неразведанный материк, который сходит со станиц текста многоликими женскими образами. Наверняка, читатели и особенно читательницы узнают себя и ближайших знакомых во всех этих «Ирках», «Ниночках», «Юлях», «Леночках», «Оксанах» и так далее.

 

Казалось бы, что может быть обычнее, чем несчастная женская доля? «Мужское предательство и женская боль» – вот, собственно и весь тематический диапазон «женской прозы», как правило, ограничивающийся описанием житейских ситуаций, в которых постоянно происходят подобные вещи.

 

Однако, в текстах Татьяны Шереметевой можно увидеть нечто иное: здесь множество женских персонажей, скрепленных какой-то единой, едва уловимой судьбой, которую тонко и ненавязчиво выписывает автор. Это не просто «женское», а в каком-то роде уже и «человеческое». За внешним, часто блистательным, и даже каким-то чрезмерным психологизмом, за таким стремительным «бытоописанием» просматривается что-то большое и серьезное; словно какое-то важное послание прорывается сквозь эмпирическую мишуру обыденной жизни. Оно не уловимо, естественно не формулируемо, но автор показывает, что есть эта глубина, есть это измерение, вне и без которого, жизнь просто невыносима. Это, в конце концов, надежда, которая дарится читателям, что делает и писательский, и читательский труд не напрасным.

 

Вообще женская тема, конечно, серьезная тема сама по себе. Есть социология, психология, метафизика, в конце концов, «женского вопроса», а есть просто писательский взгляд, иногда достигающий большего, чем все иные способы рассмотрения.

 

Рассказы Татьяны Шереметевой показывают, как трудно быть женщине и женщиной в современном мире. Тем более женщине, обладающей умом, красотой, чувством долга и ответственности. Большинство женщин, увы, это такие потерянные существа, которые не смогли сохранить величие своего женского начала. Но это не их вина, это их беда. Хотя и вина, они же «дуры», по авторскому наименованию.

 

С какой-то отчаянной иронией звучит восклицание в одном из рассказов: «Господи, какие же они все дуры» (On znaet). «Дура» – это все-таки не дура в привычном смысле, но существо трагическое, которому свойственны самые глубокие переживания и размышления. Автор без цинизма и презрения, но с заметной долей сострадания говорит о внутреннем состоянии своих героинь.

 

Вот, скажем, рассказ «Шоколадные сердца»: «А потом ты долго болела от тоски, от необратимости прошлого. Поняла, что самым страшным словом для тебя стало «никогда», а все твои жизненные достижения, которыми ты так гордилась, как-то вдруг потеряли для тебя вкус и цвет»; «Тебе казалось, что ты медленно тонешь в этом густом, тяжелом море. Оно смыкается над тобой. И тебе не справиться, до берега не добраться. Самой невыносимой мыслью было то, что так барахтаться придется еще долго, пока не умрешь. А если умрешь не скоро?»; «Я смотрю на себя и тихо вою, потому что я завидую жизни: ее ведь любят все»… все это далеко не «женская логика», а экзистенциальное мирочувствие, раскрывающее глубину переживания мира, его нещадную пустоту, с которой приходится так часто сталкиваться. Всем и всегда, и не надо делать вид, что это удел каких-то там неудачников. Это всеобщий удел, и рассказы нам это показывают.

 

Особенность прозы Татьяны Шереметевой в том, что – это некая отстраненная ирония, временами переходящая в самоиронию. Автор наблюдает, отмечает, выписывает, и вдруг понимаешь, что это в некотором роде про себя, а значит и про тебя, и про всех. Это подкупает и располагает, начинаешь доверять автору. Он не прячется в эстетическом самоотстранении за вымышленным сюжетом и стилистической огранкой, но умудряется водвориться в твое собственное, личное пространство, став доверительным собеседником и даже другом. «Знаю баб. И потому не люблю их» — говорит автор (правда устами мобильника, но это не важно, это еще достовернее, в конце концов); так вот он говорит спокойно, без истерики и злобы, и понимаешь какую-то глубокую женскую и человеческую правду этих слов.

 

Автор пытается бесконечным количеством способов вонзиться в и «женское», и в «мужское», в те начала, которые столь хаотичны и неуловимы, что пытаться что-то определить значит гоняться за собственной тенью. Это только на первый взгляд все просто, в действительности здесь глубинная психология: «Глаза – ну, что глаза, это зеркало души, и только. Она ими на всех смотрит. И каждому врет этими глазами про свою душу так, как хочет», или: «тело редко врет» (On znaet) – вот такие пронзительные откровения, простые и в тоже время очень точные, схватывающие какую-то темную сущность современного человека. Автор переводит сложные психоаналитические состояния своих героев в житейские ситуации, сохраняя при этом и сложность, и глубину, и достоверность. Ему это удается, вот почему эти тексты читаются одновременно и с интересом, и с серьезной вдумчивостью, требующей большой душевной работы.

 

Из всех мелких подробностей, тонких наблюдений, незаметных деталей, из которых соткано авторское художественное пространство, складывается некая целостность. Хотя, кажется, что не сложится; настолько все разорвано и искалечено в современной жизни. Но она, эта целостность, всегда складывается, и мы ее чувствуем, узнаем, радуемся или, что, скорее всего, не принимаем. Но обязательно узнаем.

 

Эта реальность, которая достигается авторским писательским мастерством, увы, неутешительна, как впрочем, и сама жизнь. Но главное достигнуто – перед нами образы современной жизни – жизни истерзанной, беспорядочной и бессмысленной, но такой близкой и знакомой, а поэтому своей. Автор, и в этом его несомненная заслуга, не оставляет своего читателя в полной беспомощности и растерянности; изображенное им помогает нам более глубоко осознать себя, свое положение в мире, в жизни, хоть иногда задуматься в потоке быстротечной гонки событий.

 

Во время повествования на вас все время обрушивается стремительный поток мелочей, нюансов, бытовых реалий, замеченных острым наблюдательным взглядом. Вы погружаетесь в этот житейский омут современной жизни. И в этом особенность прозы Татьяны Шереметевой: здесь одновременно и какая-то предельная печаль и безвыходность («жизнь не получилась»), в которую попадают ее героини, и в то же время беспечность, искрометная легкость жизни, которая проносится перед читательским взором сквозь многообразные ситуации и тонко подмеченные детали быта. Все это делает повествование объемным, многомерным и попросту завлекающим.

 

Вот, например, такая, немного преступная, «феноменология женской измены» в рассказе «Городские цветы»: «Нехорошая тишина перекрывала посторонний шум и напоминала Ниночке Николаевне, что время уходит», «Тело хотело любви. Ниночка Николаевна томилась ожиданием и надеждой». Самая обыденная ситуация, житейская «до дыр», и вдруг прорывается каким-то предельным отчаянием, в которой сквозит прохлада человеческой участи вообще, а не просто неудача какой-то конкретной женской судьбы.

 

Или страх измены, такой изнуряющий и опустошающий, частый спутник семейной жизни, дошедшей до какого-то своего тупика: «Измена. Она была ужасна своей неуловимостью, незаметностью, неопределенностью. Ее не было нигде, и она была повсюду. Ею было пропитано пространство, в котором Катя жила, в котором она дышала. И Катя задыхалась» («Эндорфин. 1 марта — Всемирный день котов»). За этим страхом стоит «проза» жизни, жизни, всегда заходящей в тупик своей безысходной жизненной суеты. И конец, увы, не утешителен у рассказа: рассыпались хрупкие надежды на обновление… герои, чуть соприкоснувшись с возможностью изменения жизни, вынуждены вновь погружаться в пучину свой постылой обыденной повседневности.

 

Но все равно есть надежда. Она мерцает где-то в неприметных и таинственных горизонтах жизни. И автор их видит и умудряется передать их своему читателю. Да, все несчастны, но все несчастны по-своему, и это, как ни странно, самая обнадеживающая перспектива.

 

Порой кажется, что автор слишком откровенничает, раскрывая какие-то уж слишком личные свои секреты. Но дело в том, что за этим личным стоит всеобщее. И это то, что делает литературу литературой, а не просто набором личных заметок на личные темы. В литературе, как и в любом искусстве, нужна «искусственность», то есть эстетическое отстранение. Если этого нет, тогда это что угодно, только не литература. Вот это эстетическое отстранение как раз и присутствует в текстах Татьяны Шереметевой, несмотря на такой личный, порой исповедальный характер письма. Это то, что, в конце концов, придает ей неповторимость и своеобразие.

 

Автор всегда берет все, что «под рукой»: реальные жизненные ситуации во всем многообразии житейских нюансов проходят перед нами стройной и длинной вереницей событий, лиц, диалогов и т.д. Да это и есть сама жизнь, хочется сказать, Но как она ужасна! Но как прекрасна! И главное – таинственна. Вот это очарование таинственной печали, которая незримо присутствует в текстах Татьяны Шереметевой, иногда прорываясь вовне, и составляет, по-моему, главную черту ее прозы, черту, делающей автора одновременно изысканно-элитарным, и в то же время доступным многим.

 

Автор находит себя в разных жанровых формах; есть и женский повествовательный психологизм, который удачно перемежается с пронзительными лирико-философскими миниатюрами (как например «Не бойся, я с тобой» или «Эти летние дожди»). Вот, например, такая рефлексия из миниатюры «Маленькая Луна», отнюдь не женского свойства:

 

«И что будет дальше?

 

Господи, как же все сложно. Пока была маленькой, думала: ну, если сейчас не понимаю, — вырасту и пойму… Но годы, как теннисные мячики, пущенные неумелой рукой, один за другим вылетают за контрольную линию – прямо в вечность, и мне по-прежнему ничегошеньки неясно. Вопросов становится все больше, и они, в основном, такие противные, а ответов на них чаще всего просто нет».

 

Автор цепляет метким словом («теннисные мячики») какую-то жуткую пучину таинственной жизни («прямо в вечность, и мне по-прежнему ничегошеньки неясно»). И этого достаточно в прозе Шереметевой, достаточно, чтобы остановить свой торопливый взгляд, скользящий по жизненной поверхности и … задуматься.

 

Особенно пронзительная вещь, на мой взгляд, рассказ «Эти летние дожди». Это очень простая, на первый взгляд, но очень странная и загадочная история. История, конечно же, не в событийном смысле, но история души, какой-то внутренней жизненной (не частной!!) трагедии. Всеобще трагедии; узнаваемость человеческой ситуации здесь потрясающа, даже страшно. Вот некоторые фрагменты: «Я вижу эту траву и продолговатые капли, свисающие с листьев деревьев. Я чувствую, как пахнет эта трава, какое смятение и боль дарит этот аромат и как хочется сказать спасибо за эту боль, потому что она — это жизнь»; «Знать, что впереди ничего нет, и радоваться тому, что «как будто» есть, – может, в этом тоже мудрость жизни»; «Перспективы нет, и жизни нет, но все равно: как прочно засели внутри эти слова, как трудно их произносить, как хочется плакать, когда рядом есть и лето, и дожди, и роса, и трава, но все это уже не для тебя»; «Я ухожу. Ухожу с той половины жизни, где живет радость»; «И сейчас я тоскую по тому мосту, по той тревожной темноте и неизвестности, по тому времени, когда мой путь был еще впереди и я еще ничего не знала ни о себе, ни о своей жизни»; «Жаль, что уже нет никого, кому можно было бы это объяснить и даже себе самой на бумаге этого не описать. Зачем-то приходится все это чувствовать так остро и глубоко. Это очень мучительно».

 

Сколько было сломано копий по поводу того, что такое женская проза, есть ли она вообще, возможна ли, если есть, в чем ее особенности и т. д. Помимо всего прочего критерий в определении достаточно прост: есть тот уровень литературы, когда уходят все ее эмпирическим меты, как то возраст, пол, культурная принадлежность и прочее, и остается лишь одно – литература как таковая. В своем высшем измерении любое искусство становится выше всех его «родовых ограничений». Вот проза Татьяны Шереметевой, как мне кажется, преодолела этот барьер «женскости», «русскости» и прочее, хотя в ней так много женского и русского.

 

Хотелось бы отметь язык. Стилистический ряд текстов Татьяны Шереметевой достаточно изыскан: «зеркало ее тела», «последнее утро вашей истории», «очертания скорбного человеческого профиля», «отзывчивое тело», «обыкновенное женское одиночество», «лужица прожитых лет», «тугой узел памяти», «взрослое, но малоопытное сердце», «комнату наполняла тихая тоска» … и т. д.

 

Можно еще много приводить примеров. Ясно одно: автор владеет своим собственным языком, владеет им так, что может проникать в различные уголки человеческой вселенной, в ее «заповедные зоны» – и в женские, и в мужские и в детские, и какие угодно миры. Здесь всегда много боли и разочарования, много «скорби и печали». Но весь этот поток жизненных неурядиц, иногда катастроф помогает вынести жизнь, уже свою собственную жизнь, увидев ее светлый образ. В этом, кстати, миссия литературы, миссия, несколько подзабытая сегодня. Вот почему в мирах, созданных Татьяной Шереметевой, хочется быть и хочется к ним возвращаться.

Доктор философских наук, профессор

Владимир Варава

 

 На страницу Татьяны Шереметевой>>